Димитриос (bizantinum) wrote,
Димитриос
bizantinum

Category:

Ирина Горбунова-Ломакс. Может ли изображение святого не быть иконой? (продолжение)

Начало статьи здесь
































Ну, а в римо-католическом мире, сохранившем концепцию моленного образа и любовь к такому образу? Принято обвинять Запад в замене иконы картиной, описывая эту замену-подмену как «стилистическую революцию» - мол, все, что в «византийском» стиле писано, есть икона, а все, что писано в стиле академическом – картина. К счастью, такой подход (чистейшая выдумка, в которой, наконец-то, начинают сомневаться и сами «богословы иконы») никогда не был принят церковной практикой иконопочитания, ни западной, ни восточной. Для этой практики важно лишь одно: возможно более достоверный образ человека, обращенного ко мне, молящемуся. Если я в этом человеке, по совокупности внешних и внутренних характеристик, узнаю Богочеловека или человека обоженного, то совершенно неважно, какой ярлычок наклеивают искусствоведы на данный объект, относят ли они его к барокко или классицизму, к македонскому ренессансу или палеологовскому, к палеохристианской (то есть языческой) стилистике или какой-нибудь локальной ремесленной школе. Прямое, то есть портретное, изображение Господа, Богородицы, святого не может быть «запрещено», не признано иконой, просто по той причине, что оно относится к тому или иному большому историческому стилю, кому-то показавшемуся нехорошим. Это все равно что не признавать возможности стать христианином для того или иного представителя «традиционно нехристианской» нации, скажем, бурята, чеченки или мордвина. Нельзя сказать, что такой-то, мордвином будучи, заведомо в христиане не годится – нужно познакомиться с этим конкретным мордвином, с этой конкретной чеченкой, выяснить, имело ли место крещение и наставление в основах христианской веры, живет ли испытуемый церковной жизнью и пытается ли исполнять Заповеди. Точно так же нельзя сказать: раз это готика, или романтизм, или работа моего современника, никогда не обучавшегося классическому средневековому иконописанию, то это заведомо не икона. Нет – нужно рассмотреть это произведение, этот, скажем пока что, портрет, это высказывание художника на естественном для него языке (обычно даже единственном, которым он, в силу обстоятельств, владеет), нужно прозреть сквозь этот язык самое высказывание, сквозь стиль - человека, и понять, тот ли человек изображен, или не тот. Понимать это (прозревать человека сквозь стиль) не так уж трудно - художественные стили, даже самые далекие от культуры реципиента, неизмеримо доступнее чтению, нежели чужие и незнакомые языки. Увы, не секрет, что для среднего русского православного все художественные языки, кроме уместившихся в отрезок истории отечественного искусства с конца XIV по XVII век, являются иностранными [выделено мной. Д.]. Отчасти – по невежеству (то есть он их просто не знает), отчасти (как в случае с академическим реализмом) – потому, что объявлены негодными. То есть образное послание на языке академического реализма любой русский православный читает без труда, просто он как-то не совсем готов согласиться с тем, что это может быть самая настоящая, без скидок и натяжек, икона. Но, как бы то ни было, образ остается сильнее всех теорий о нем, и всякая высокохудожественная икона все же преодолевает «языковой барьер» и находит контакт со зрителем. Даже с твердо зазубрившим, что до Феофана Грека ничего не было, а начиная с Симона Ушакова и быть ничего не может.

 

Академический стиль, в естественном историческом развитии сменивший «средневековый», или «византийский», не повредил прямой, портретной иконе и вовсе не сделал из нее картину, нечто на порядок низшее, не располагающее к молитвенному контакту с изображенным лицом. Неоспоримый факт: православие вот уже более трехсот лет живет в условиях тесного соседства и так сказать, взаимопроникновения «византийского» и «академического» моленного образа. И не становится инославием, и приемлет от «академических» икон чудеса, исцеления, мироточение – не говоря уж о постоянно и верно несомой этими иконами функции богопознания в образе.



Но зато нарративные сюжеты академизм действительно низвел до картин. То есть, собственно, утвердил за ними статус, которого они и всегда заслуживали по своему сюжету. Да, молиться перед «Крещением» работы Вероккио (1472-75) или «Сошествием во Ад» Дюрера (1510-1511), перед «Введением во храм» кисти Тициана (1538) или репинским «Воскрешением дочери Иаира» (1871) совершенно невозможно. Но ведь перед этими полотнами и не нужно молиться! Ведь молимся мы не Введению и не Крещению, а Единому Богу и посредникам, ходатаям между нами и Им. И на это есть собственно иконы, которых нас никто не лишил. Ни в домашних иконостасах, ни в храмах прямые портретные изображения никогда не заменялись картинами и никогда не уступали им своего почетного места.


Итак, изображения священных персонажей действительно иногда могут не являться иконами и при этом не причинять никакого вреда православному благочестию. Так бывает, когда художник обращается сам и обращает зрителя не к самой личности святого или Спасителя, а к событиям их жизни или каким-то богословским тезисам. В отдельных особо удачных случаях такие повествовательные или символические сюжеты могут дополнительно становиться еще и иконами, в прочих случаях они так и остаются картинами, по принятому на латинском Западе выражению – книгой для неграмотных, и более ничем.

 

Неграмотный, однако, неграмотному рознь (тем более что таковых в традиционно христианских странах уж и не водится, то есть говорить так мы можем лишь в переносном смысле). Книги для неграмотных тоже бывают попроще и посложнее. На одном полюсе находятся такие «книги», как «Явление Мессии» А. Иванова, «Страшный Суд» Мемлинга, фрески капеллы св. Франциска в Ассизи Джотто. А на другом полюсе – праздничные клейма какой-нибудь примитивного письма иконки – коптской, например, или так называемой «деревенской» конца XIX века.

 

В первом случае мы не молимся перед изображением, но несомненно глубоко задумываемся о смысле представленного события, о характерах персонажей и их отношениях между собой, спрашиваем себя, где бы мы оказались и как бы поступили на месте героев картины – словом, она производит на нас действие, подобное действию хорошей проповеди или произведения высокой литературы, проникнутого христианскими идеями. Вот как, например, эти строки Иосифа Бродского о Сретении:

 

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. "Слова-то какие..."
   И старец сказал, повернувшись к Марии:
 
"В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
   И тем же оружьем, Мария, которым
 
терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
   в сердцах человеков, как некое око"...

 

Не молясь, мы, однако, созерцаем и мыслим, и настраиваемся на благоговейный лад, и что-то в сфере священных образов и понятий становится для нас яснее, ближе, дороже. Такие изображения святых, отнюдь не будучи иконами, могут тем не менее нести «положительный духовный заряд», и, вместо того чтобы их презирать и отвергать, следует признать их специфическую, иную, нежели у иконы, роль в христианской проповеди. Не мешало бы кстати и научиться здраво судить о духовном содержании таких картин: иногда оно бывает спорным.

 

А что же с другими нарративными изображениями, теми, которые мы определили на противоположный полюс? Иконным клеймам мы не молимся уже потому, что на той же доске, где собран десяток-полтора «немоленных» образов, помещается образ моленный, собственно икона, а клейма вокруг лишь дополняют ее, составляя этакий рассказ вокруг показа. На иконе высокохудожественного письма клейма не менее красивы, чем средник, и их разглядывание не сводится к получению информации о событиях, но еще и настраивает душу на высокий лад, располагает ее к молитве. В них, конечно, не найти такой археологической точности обстановки и атрибутов, таких характерных, запоминающихся человеческих типов или особо тонких эмоциональных оттенков, какие находим мы в картинах академической школы. Клейма в традиционной иконе суть почти знаковые напоминания, обычно об уже наизусть знакомых нам событиях (праздники, сцены житий наиболее прославленных святых). Но эти простые напоминания сделаны столь возвышенным тоном, что мы всегда рады их «перечитать» - как рады бываем повторять наизусть тропарь праздника, или прослушать наполовину знакомый канон. Или прочесть такое вот чисто дескриптивное, но прекрасное стихотворение, тонко имитирующее стилистику народного духовного стиха.  

...Под чтение пономарей,
Под звонкие напевы клироса
Юродивый узрел Андрей,
Как небо пламенем раскрылося.
А в пламени, как царский хор,
Блистает воинство небесное,
И распростертый омофор
В руках Невесты Неневестныя.
Ударил колокольный звон
И клиры праздничными гласами, -
Выходит дьякон на амвон
Пред царскими иконостасами.
А дьякон тот - святой Роман,
Что "сладкопевцем" называется, -
Он видит чудо, не обман,
Что златом в небе расстилается...

- это поэт Серебряного века Михаил Кузмин, и даже тот, кто плохо знаком с его творчеством и не читал всего стихотворения, наверняка сразу узнает икону Покрова Божией Матери.

 

Совсем иное дело, когда икона с клеймами писана грубо и примитивно – такую «книгу для неграмотных» мы можем обозначить как букварь для отстающих в развитии. Автор такого букваря заботится только о том, чтобы зритель не позабыл о наличии таких-то событий: он не размышляет над смыслом этих событий, не погружается в созерцание их высшей правды и спасительности, а просто туповато перебирает их одно за другим.

Продолжение следует... bizantinum.livejournal.com/23955.html
Tags: Горбунова-Ломакс, иконографический ликбез
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments