Димитриос (bizantinum) wrote,
Димитриос
bizantinum

Categories:

Ирина Горбунова-Ломакс. Может ли изображение святого не быть иконой? (окончание)

Начало здесь и здесь








Разумеется, градаций между «большой литературой для неграмотных» и «кратким букварем для неграмотных» довольно много. Мы уже упомянули выше клейма высокохудожественных икон – это не букварь, а скорее сборник тропарей, кондаков, ирмосов и стихир, или сборник нелитургической духовной народной поэзии. Но существует и «бульварная литература для неграмотных». Это – распространенные в католическом и особенно в протестантском мире краткие изложения Ветхого и Нового Завета с минимумом текста и максимумом картинок, это – комиксы на основе Библии и других христианских источников. Теоретически они предназначаются для детей и подростков (добавим – ленивых детей и подростков) и для миссионерской работы среди людей совершенно далеких от европейской христианской культуры. Эти изображения святых, Богородицы и Самого Господа по сюжетам своим вполне идентичны иконам или иконным клеймам праздников, Страстей, житий. Но лишь по сюжетам. Они не суть ни иконы, ни части икон, ни аккомпанемент икон. На картину они тоже не тянут: картина сосредоточивает в одном произведении целый спектр мыслей и чувств, так что о каждом из персонажей можно написать психологическое эссе, а об обстановке, костюмах. аксессуарах – историко-культурологический очерк. А в комиксе все это разнесено по крохам на десятки картинок – так что каждая, взятая сама по себе, оказывается разжиженной и к созерцанию не располагающей. Информация-то о событиях дается, иногда даже более точная, чем та, которую содержат иконные клейма (вспомним, что сюжеты житийных клейм малоизвестного нам святого могут пребывать совершенно непонятными для нас, пока мы не прочтем его житие!). Но очень уж обыденный, нивелированный характер носит эта информация. Она не только не трогает до глубины души, не только не заставляет размышлять и примерять на себя, но способствует совершенно ложному и вредному видению представленных событий в упрощенном и вроде бы до конца понятном, захронометрированном виде. Вот апостолы жестикулируют, указывая на густые толпы народа, вот Христос улыбается в ответ (крупный план), вот все сели на травку (тут, ясное дело, является образцовая семья с тремя детишками), вот преломляемый хлеб (опять крупный план) – вроде бы зрителю все разжевали и в рот положили, откуда же эта оскомина, это ощущение, что нас обманули, самого-то главного и не показали?

Оскомина эта – от специфики комикса: эта «книга для неграмотных» относится к жанру приключенческого романа. Комикс-эпическая поэма, комикс-проповедь, комикс-духовная лирика, комикс-психологическая новелла невозможны по определению, по закону этого жанра, или скорее вида искусства: быстросменяющихся картинок-ситуаций, картинок-действий, без лирики, без рефлексии, без философии. Только эмоциональные реакции, принятие решений и очень лобовое проведение их в жизнь. Это именно  приключенческий роман. Герой такого романа – хитер, предприимчив, изобретателен, физически здоров, спортивен, везуч. Часто (не всегда и не обязательно) он при этом защищает добро, справедливость и «демократические ценности». Но до Царства небесного ему нет никакого дела, он не молитвенник, не интеллектуал и не моралист (эти черты могут украшать второстепенных персонажей, которые вводятся как бы нарочно затем, чтобы осложнять жизнь героя). Враги его - не Диавол и его приспешники, не собственные его грехи и страсти, а вполне земные, плотские темные личности: преступники, мафия, иностранная разведка, военнослужащие враждебной армии; изредка – фантомы потусторонеего мира или инопланетяне. И цель его – самому выскочить живым и невредимым из всех ловушек, драк и перестрелок, спасти друзей от тех же вполне земных опасностей и неприятностей, навести порядок и водворить справедливость в какой-то конкретной истории с началом и концом (счастливым, разумеется). Спрашивается, что общего у этого жанра и у этого героя с путем спасения и с христианской святостью? Да ничего. Ни в отношении личных качеств героя, ни в отношении его целей и занятий, ни в отношении обстоятельств его жизни и деятельности. По иным параметрам герой комикса даже противоположен и святому, и прообразу всякой святости Христу. Вот почему чем лучше комикс как таковой (чем заковыристей фабула, гуще и разновиднее опасности, чем блистательнее боевые качества и житейская изобретательность героя, чем экзотичнее пейзажи, интерьеры и образы врагов, чем хэппиэнднее финал – сам спасся без единого синяка, нашел сокровище и пропечатался во всех газетах), тем меньше общего будет у этого комикса с жизненным путем Христа и тех, кто Ему уподобляется. И наоборот – если комикс будет строго держаться предписанной Евангелием или житием святого фабулы, то это будет очень плохой комикс как таковой. Это будет комикс скучный, тупой, нечитабельный.

 

Нужно признать, что обыкновенно авторы комиксов (в наши дни на Западе они-то и суть наиболее честные и добротно обученные своему ремеслу художники) находят середину между двумя позициями, так что получается умеренно занудный комикс и умеренно, в границах приличия, приземленная евангельская или житийная история. Безвкусица? Несомненно. Но крамолы никакой: комикс ведь и не претендует быть иконой и принимать полагающиеся ей знаки поклонения. Не претендует он быть и картиной, то есть наводить нас на некие совершенно определенные, дорогие художнику мысли по поводу того или иного так или иначе трактуемого сюжета. В мире феноменов изобразительного искусства комикс есть явление максимально далекое от иконы (которая есть образ par excellence) и максимально приближенное к литературному тексту, причем тексту только и именно нарративному. Если комикс задуман и исполнен не по закону жанра, не как оригинальный текст, уже рождающийся в картинках, но как серия картинок к заданному тексту (а в комиксах на евангельские и житийные сюжеты только так и бывает) – это недообраз и недотекст. Нужен ли такой кентавр, а вернее, такой ублюдок образа и текста, в эпоху повальной грамотности и немыслимых прежде возможностей аудиовоспроизведения? Нам представляется, что не нужен никому – кроме разве что малой группы населения с аномалиями умственного развития. Да и тут у нас нет ни полной уверенности, ни доказательств. Очень может быть, что полноценный художественный образ (картина и особенно икона) воздействует на умственно отсталых людей не слабее, а сильнее комикса. И очень может быть, что для них проще извлечь нарративную информацию из аудиотекста, чем с трудом выковыривать ее из ряда картинок.

 

Проще говоря, такие нарративные изображения святых, которые не являются ни полноценным образом, ни полноценным текстом, ни даже полноценным комиксом, вряд ли нужны вообще. А уж тем более там, где катастрофически не хватает полноценных икон и картин. На деле же выходит так, что комиксы (и отдельные картинки в поверхностной, приблизительной манере комикса) процветают именно там, где недостает икон и картин. В духовно-культурном хозяйстве русского православного такие никчемные, межеумочные изображения находятся на самой дальней периферии или вообще отсутствуют.  А в Западной Европе они-то и составляют основной пласт современного церковного искусства. Прежде протестанты по крайней мере писали картины, а католики – даже и иконы, а в нынешние времена и те, и другие все больше уклоняются от образа к тексту – в церковной терминологии, иконоборствуют. Прежде даже протестанты иконоборствовали не на все сто процентов, а лишь наполовину. Заменив икону-портрет, этот Художественный Образ по преимуществу, феномен совершенно иноприродный литературному тексту, на картину – морализаторскую, нарративную, богословскую -  протестанты исключили лишь аспект поклонения и молитвы, но вовсе не вырвали с корнем всякое вообще богопознание через художественный образ. Оно сохранилось в форме благочестивой и эстетически высокой трактовки «дозволенных» сюжетов. В комиксе же, в нарративной иллюстрации, в любой отдельной картинке, стилистически им близкой, художественный образ оказывается до предела упрощен, снижен, оболванен, уценен. Просто пришит, в виде этакой декоративной оборочки, к тексту, то есть противоположному иконе феномену. Он уже нисколько не является тем мощным и самостоятельным инструментом богопознания, в качестве которого утвердило его богословие иконопочитания. Образ живет теперь при тексте на птичьих правах, постоянно рискуя быть отброшенным.

 

И, по правде говоря, лучше бы ему действительно быть отброшенным. Сам по себе безвредный (хотя и бесполезный), он стал опасен... своим стилистическим влиянием на периферию. На ту периферию, куда им была вытеснена икона (т. е. портретное изображение). Собственно икона еще не умерла в католическом мире – она по-прежнему присутствует в виде более или менее древних чтимых образов, живописных и скульптурных. Не умерла и современная икона – она существует либо в форме неловких подражаний «византийским»  образцам, либо в форме откровенно модернистской. И в обеих этих формах, как ни далеки они друг от друга по своим исходным принципам и декларациям, чувствуется в наши дни могучее, везде сущее и все исполняющее влияние стилистики комикса. Подражатели древнему священному ремеслу, как ни силятся они обеспечить себе родословную при помощи левкасных досок и яичного желтка, все же явно и постыдно оказываются в плену у этой стилистики, впитанной, по-видимому, с молоком матери. Нивелированные, хамски упрощенные формы, грубый контур, невыносимо пошлая цветовая гамма нагло прут из-под скалькированного с классической модели абриса. Модернисты же, зачастую проявляя куда большую утонченность  по части цвета, текстуры, ритма и прочих чисто формальных красот, немедленно обнаруживают те же грубость, пошлость и схематизм, чуть лишь дело дойдет до антропологии в образе. Столетиями откристаллизовавшиеся в Церкви образы Христа, Богородицы, святых служат модернистам лишь исходным материалом для всевозможных экзерсисов в самовыражении, при полной потере всяких ориентиров и понятий о границах дозволенного.

 

Постойте, о каких границах мы говорим? Ведь новейшее западное церковное искусство и не претендует быть иконой, с какой стати мы вообще записали его в этот раздел? Это ведь проходит по статье «свободное творчество», тут должны быть свои независимые критерии, а не какой-то там иконописный канон!

 

Остановимся здесь, чтобы осмыслить одно на первый взгляд странное утверждение: поскольку икона есть не что иное как художественный образ Христа, Богородицы, святых, модернистские опусы, украшающие сегодня храмы РКЦ, теоретически тоже суть иконы, именно в этом качестве предлагаемые для молитвенного сосредоточения. Несмотря на то, что они пишутся чем попало и на чем попало, ваяются, куются, ткутся, ассамблируются из всех возможных и невозможных материй. Несмотря на то, что их авторы иконописцами себя не мыслят и свою продукцию за иконы не почитают (еще бы – нынче ведь все знают, что настоящая икона – это когда на деревянной доске, с позолотой и под копирку). Несмотря на все это, теоретически такие опусы суть иконы, потому что икона – это прямое (портретное) изображение священного персонажа, тем или иным способом заявленное как таковое. Создав любое изображение человека мужеска пола, предложенное к обозрению под названием «Иисус Христос» (или «Спаситель», или другое из Его общепринятых названий и определений), художник претендует не на что иное как на создание иконы, хочет он того или не хочет, считает ли он свое творчество иконописанием или нет.  То же и со всяким изображением женщины, с младенцем или без: если персонажи помечены нимбами и греческими аббревиатурами, или только авторским названием, так или иначе именующим Богородицу, или просто, без надписания, помещены в храм, капеллу, вообще любое пространство христианского культа – мы не можем судить об этом изображении иначе как об иконе.

Приемлема ли такая икона, или сомнительна, или является богохульством в образе – это уже иной вопрос, который и возникает-то лишь тогда (но возникает сразу, немедленно!), когда произведение опознано как претендующее быть иконой. Опознано а) по своей иконографии прямоличного предстояния и б) по авторскому названию или месту в храме. Эти признаки суть безмолвная заявка на признание, а самое признание опуса за икону является результатом анализа и рецепции оного Церковью, на уровне практики иконопочитания с одной стороны и на уровне системы критериев приемлемости образа с другой стороны. Наука об иконе, которая не занимается разработкой возможно более четких критериев анализа произведения на предмет его признания иконой, недостойна называться богословием иконы.

 

И двоемыслия здесь не должно быть никакого. Если нарративный или символико-богословский сюжет, включающий в себя изображения Христа, Богородицы, святых, вполне может не быть иконой, то их прямое изображение, не являющееся иконой, есть нонсенс по определению. Самое намерение создать их «портретное» изображение без намерения создать икону уже есть нечестие, хула на Бога и уподобившегося Ему человека. Такому намерению нет оправдания – хотя оправданиями художники (иногда даже принадлежащие к православной культуре) швыряются легко. Мол, икона – это для молитвы и поклонения, это ответственно, а я так, погулять вышел. Я, по моему недостоинству, просто поразмышляю на тему, имею право. Нет, иконописче заблудший, нет у тебя такого права. Пришло тебе на ум поразмышлять вокруг да около – так не тронь прямого изображения! Выбери евангельский сюжет, житийный, дидактический, обратись, в конце концов, к сфере светских сюжетов – и там размышляй сколько душе угодно. Желательно с осторожностью и благочестием, избегая хулы и празднословия (вернее, празднообразия). Но портретное, прямоличное изображение священного персонажа есть либо икона, либо богохульство. Как для несвятого человека его изображение, заявленное как таковое, есть либо его портрет (попытка передать его внутренний мир, его неповторимую личность через внешний облик), либо на него карикатура. Никакого третьего варианта, никакой середины или компромисса тут не бывает.

Видим ли мы прямоличное изображение священного персонажа в пространстве инославного храма – мы должны спросить себя, икона это или нет. И если «нет» - то перед нами не какая-то там «католическая картина» (статуя, гобелен, ассамбляж...), а богохульство в образе. Видим ли мы такое изображение в музейной экспозиции – мы должны спросить себя, может ли воцерковленный православный человек молиться перед ним. Если «да» - то нужно иметь смелость признать эту картину (гравюру, рельеф, скульптуру...) за икону. Видим ли мы такое изображение на выставке современного искусства, или на книжной обложке, или в виде постера, или просто репродукцию в журнале – мы тоже обязаны выбирать только из двух возможных позиций: либо это икона, либо это богохульство. Уж там вольное или невольное, ведением или неведением, от юности или от науки злы – дело десятое. Выполненное в церковном контексте или светском, православном или инославном – тоже неважно. Работаешь в портретном жанре – отвечай за результат. Портрет может выйти удачным или не совсем удачным, но если приступить к его написанию без намерения создать портрет - заведомо выйдет карикатура. Так и интенция создать такое прямоличное изображение священного персонажа, которое не было бы иконой, не снимает ответственности с художника, а только заведомо и изначально ставит его в ложную позицию, автоматически ведет к богохульству в образе.

 

Так что краткий ответ на вопрос, вынесенный в заглавие статьи – может ли изображение святого не быть иконой? – звучит следующим образом: да, может, если оно не относится к портретному жанру. А если относится? Увы, тоже может. Но в этом случае – лучше бы ему было вообще не родиться.

Tags: Горбунова-Ломакс, иконографический ликбез
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments